Это история, наполненная светлыми воспоминаниями о самом дорогом мне человеке – бабушке, дорогой моей берегине…

Мне было двенадцать, когда после смерти мамы забрала меня к себе в Сибирь из Средней Азии ее мама – моя бабушка Анна Харитоновна Новикова. В сибирской деревне Ермаки, где я оказалась, многое было незнакомым, иногда пугающим. Не могу сказать, что деревню эту я совсем не знала: мы иногда с мамой гостили там во время ее летних отпусков. Но одно дело короткий отпуск, и другое – длинная жизнь… 

 Елена Новикова, геолог, краевед, автор рассказа

Надо сказать, что забравшая меня бабушка – в деревне ее называли бабой Ганной – была в моем понимании в ту пору уже глубокой старушкой: моя мама была ее десятым ребенком, я – десятой внучкой, а лет ей, моей бабе Ганне, было тогда семьдесят с лишним.

Я до сих пор помню бесконечные злые и холодные дожди августа 1968-го, беспролазную грязь на дорогах, в которой тонули колеса машин, груженных зерном. Помню и тех деревенских старух, что приходили в наш дом на меня посмотреть и меня пожалеть. Трудное это было время: ни мамы, ни друзей рядом, и ничего из той моей южной, солнечной жизни в этой глухой, богом, казалось, забытой деревне. Я пряталась от них на теплой русской печке за занавеской, затыкала ватой уши и бесконечно читала – благо, что двоюродная сестра Галя работала в сельской библиотеке, и книжки в доме не переводились. Это было спасением. 

Баба Ганна, ее дочь и внучка Лена (Елена Новикова, автор рассказа). 1957 г.

Но иногда я прислушивалась к разговорам гостивших в доме старух и порой не всегда понимала, о чем и на каком языке они говорят. Их речь была вроде бы русской, но и слов незнакомых в ней было немало. Я и бабушку свою порой тоже не очень понимала, и было несколько забавных случаев, когда ее вопросы и просьбы ставили меня в тупик. Несколько таких историй я помню до сих пор, и вот одна из них. 

Как-то баба Ганна разлила молоко из подойника, и крикнула мне: «Алена, Алена, внучечка, выйдзі на ганак, ды паглядзі, ці няма там анучы на прасле?» Я вышла на крыльцо, лихорадочно соображая, где ж этот ганак, и что такое прясло с онучей? А бабушка, моя милая бабушка, стоя позади меня, тихонько посмеивалась. Конечно, ганак оказался крыльцом, на котором я стояла, прясло – забором, а ануча – тряпкой… Я присматривалась к новой жизни, приноравливалась к порядку в доме и потихоньку привыкала к нему, к деревенским делам, ну и к бабушке, конечно, к ее спокойной и размеренной речи на не всегда понятном мне языке. 

Потом началась школа, колхозная картошка и лен, на которые гоняли школьников весь сентябрь. Я не умела копать картошку и драть лен не умела, а потому частенько становилась предметом насмешек и шуточек своих новых одноклассников. На помощь всегда приходила бабушка: благо, что огромный, с гектар, домашний огород был под боком, и учиться копать картошку мне было у кого. Бабушка, не спеша и обстоятельно показывала, как это делать: как подкапывать вилами куст, как отряхивать клубни, как разрывать землю и выбирать все до единой картофелины. Однако лен, лен мне не давался! И однажды, придя с колхозного поля домой с ободранными по локоть руками, я заявила, что не только завтра в поле не пойду, но и в школу тоже ходить не буду. 

«Не, – сказала бабуля, – і лен я цябе навучу драць і снапы вязаць, толькі нічога не бойся! Усяму можна навучыцца, толькі не лянуйся. Ты вось як кніжкі свае добра чытаеш, а я так і не навучылася – усе лен тэй прала ды ткала, з дзяцінства. Што той лен у параўнанні з кніжкамі!.. Можа, і мяне калі-небудзь навучыш тым буквам». Молча взяла меня за руку и повела на поле. Так и стали жить: она учила, а я не ленилась.Все, чему я научилась в деревенской жизни, было от нее, от моей милой бабы Ганны. Долгими зимними вечерами сидела она за своей вечной прялкой-самопряхой или за вязанием носков и рукавиц, а я, устроившись за кухонным столом с учебниками, делала уроки при свете керосиновой лампы.

Дом бабы Ганны в Ермаках, 2019 г.

С электричеством в Ермаках тогда было плохо, работал слабенький дизельный движок, который выключали в восемь часов вечера, когда заканчивалась дойка коров на ферме. Мы сидели с бабушкой в теплой и уютной кухне каждая за своим делом, и, прерываясь, вели неспешные разговоры. Мне многое в той новой деревенской жизни было любопытно, и я частенько засыпала бабушку вопросами. Но поначалу меня больше всего интересовало, почему такая необычная речь в деревне, кто они такие, ермаковцы, откуда взялись в Сибири? И не только они, а и жители соседних деревень – Еловки, Осиновки, чьи дети учились со мной в школе и тоже говорили на странном для меня языке. И бабушка рассказывала, что все они «переселенцы из Расеи», из Могилевской губернии, а родиной своей она называла деревню Рогинь, что была, по ее словам, в Рогачевском уезде.  

– Бабушка, – говорила я, – так в России ж все говорят по-русски, а ваш-то язык совсем другой! Может, это не Россия, а какая-то другая земля? 

– Другая, – соглашалась бабушка, – в той Расеи, откуда я, есть земля белорусская, вот оттуда мы и пришли. 

– Как пришли? – спрашивала я ее, – пешком, что ли? 

Я находила в географическом атласе неизвестную мне тогда Белоруссию, прикидывала, как далеко она от Сибири, и ничего не понимала! Мне, девочке живущей в середине двадцатого века, и прилетевшей в Сибирь из Средней Азии на самолете, было не очень понятно, как можно было такую даль и главное – зачем? – идти пешком в дремучий сибирский лес. И я пытала бабушку дальше. 

Эту невероятную историю переселения ее семьи, рассказанную мне, я хранила всю жизнь в своей памяти, и берегла долгие годы. Спустя пятьдесят с лишним лет я воспроизвожу бабушкины рассказы почти дословно, дополняя ее историю переселения многочисленными сведениями из архивных документов и воспоминаниями тех потомков переселенцев, которых разыскала по разным весям и городам, кто так же, как и я, неравнодушен к истории своего рода, к истории своей земли.

Семья Новиковых: дед Семен Антонович, бабушка Анна Харитоновна и их дочери Вера, Зинаида, Татьяна, Анастасия и Анна. 1937 г, с. Ермаки

«Мы самоходы, – говорила мне баба Ганна, – потому что пришли в Сибирь сами, своим ходом, никто нас сюды не гнал. Дядька Евдоким, родной брат моего тятеньки, был «ходоком». Он ушел из Рогини выбирать место для переезда в Сибирь. И выбрал, и перевез потом сюды полдеревни нашей. Потому нас здесь, в Ермаках, долго называли Ходоковыми, а не Мельниковыми. А дороги той, по которой он нас вел, я не помню, малая совсем была, всего-то три годочка, но от старших братьев и сестер знаю, что добирались в Сибирь долго – с весны до лета». 

Когда, в каком году они перебрались в Сибирь, я тогда не запомнила, а может, и не спрашивала бабушку об этом, но зато запомнила навсегда, что бабушке было всего три года, а старшей ее сестре Акулине было четыре или пять. Много лет спустя эти ее «всего три годочка» станут мне отправной точкой в расчетах времени их переселения в Сибирь. Помню в деталях ее рассказ о том, как везли их с сестрой Акулиной из Ишима до Ермаков (а верст там было немало – двести двадцать!) в больших плетеных корзинах, перекинутых через круп лошади, а остальные братья и сестры шли пешком – были уже большенькие.

Но шли они не одни. С ними в Сибирь, на выбранное Евдокимом Мельниковым место, отправились несколько десятков семей с малыми детьми и стариками-родителями не только из села Рогинь, но и деревни Бушевки – так переселенцы назвали потом свои улицы в новом поселении в Сибири – в Ермаках. Были там переселенцы и из других белорусских деревень. 

– Зачем же шли? – спрашивала я. 

И бабушка рассказывала, что от худой доли да от безземелья они уходили с родины, и что в Сибири обещал им царь свободу от панов и, главное, землю обещал. Рассказы эти мне хоть и были непонятны, но очень запомнились.

– Ну, расскажи мне тогда о своей земле белорусской, – просила я ее. – Какая она, твоя земля? 

– Внучечка, – говорила мне бабушка, – так я ж ее не помню. Меня же маленькую в Сибирь привезли. Только тятенька, помню, сказывал, что красивая была та земля, теплая, и что яблок там было видимо-невидимо. Не видала я никогда боле родины своей, кроме как в детстве, и уже не увижу, а как бы хотела хоть горсточку земельки той подержать…

Я искренне сопереживала бабушке, потому, как и сама недавно лишилась милой солнечной родины, где тоже росло яблок видимо-невидимо, и обещала ей, что когда вырасту, то обязательно поеду в ту далекую страну и найду ее Рогинь, и привезу ей оттуда целый мешок земли.

Вещи из дома бабы Ганны, живущие теперь в петербургской квартире Елены Новиковой

В 1973 году вместе с окончанием школы закончилась и моя деревенская жизнь в доме бабы Ганны. Я рвалась в город, я рвалась в студентки.  Мне снились мои далекие таджикские горы, в которых я родилась. Мне снились палатки и груды горных пород, солнце и яблоки снились, я всем этим бредила… Расставались мы с бабой Ганной без слез: слезы обеими были выплаканы по ночам в подушку. Я собирала в горнице старенький фибровый чемодан, когда бабушка принесла с кухни небольшую чугунную сковородку, на которой она пекла блины. Протянув мне выскобленную до блеска сковородочку, сказала: «Возьми-ка вот, внучка. Блинки я тебя печь навучыла, будешь теперь в своей Азии их печь, да меня вспоминать…»

Чтобы не обидеть бабушку, я сунула сковородку в чемодан, а сама подумала: «Ну, сейчас еще чугун с картошкой принесет…» (Глупая я была, да бестолковая. Сейчас бы за тот бабушкин чугунок с дымящейся картошкой полмира отдала…) Но, нет, картошку с чугуном бабушка взять, слава Богу, не предложила. Зато, покопавшись в своем сундуке, она опять возникла передо мной с небольшим бумажным свертком в руках.

– А это – сказала она, протягивая мне сверток, – твой рушник. Я вышивала его на твое рождение в мае пятьдесят шестого, когда получила от мамы твоей телеграмму о том, что ты родилась. Возьми, моя милая, пусть бережет тебя в твоей дальней дороге… Он, правда, невесть какой, ну уж какой есть…

Я развернула сверток, и слезы навернулись на глаза. Рушник был тонким, почти невесомым. На концах простого белого полотна крестом были вышиты яркие цветы, обрамленные небольшими элементами белорусской символики. 

Как отправились тогда, в июле 1973 года бабушкины подарки со мною в Среднюю Азию, так и сопровождают меня по всем весям и городам всю мою взрослую жизнь. 

Бабы Ганны не стало в марте 1974 года. Она не дожила до своего восьмидесятилетия всего два месяца. К тому времени я, уехав из деревни, училась в Ташкенте. Телеграмма из Ермаков о ее кончине пришла поздно и проститься с бабой Ганной я не смогла. Но обещание свое, данное ей при жизни – найти ее деревню Рогинь и привезти оттуда хоть горсточку земли, поклялась тогда исполнить обязательно!..

Баба Ганна Новикова с дочерями и племянницей. 1936 г, с. Ермаки. Елена Новикова, 2019 г.

Минуло почти полвека, прежде чем я всерьез занялась восстановлением истории своего белорусского рода. Я отыскала в Беларуси историческую родину своих дедов и прадедов-переселенцев и в июне 2017 года побывала в Рогини – родном селе бабы Ганны, откуда ее трехлетней девочкой в далеком 1897 году навсегда увезли в Сибирь. 

В августе того же 2017-го я отправилась в Ермаки. В своем чемодане с бабушкиной родины я везла обещанную ей когда-то горсть земли, чтобы теперь, увы, высыпать эту горсть на ее могильный холм… 

Я много лет не была в Ермаках. Помянув бабу Ганну на кладбище, высыпала привезенную землю и, поклонившись ее могиле, я поспешила к дому, в котором прошло мое непростое деревенское детство. Я знала, что в Ермаках никто из моих близких уже давно не живет, но все равно спешила, ускоряя шаг. А свернув с дороги в свой Салыповский проулок, бросилась бежать к дому со всех ног. Мне казалось, что и сейчас, как раньше, стоит мне лишь тихонько постучать в двери сеней, как бабушка, заслышав стук, скинет с дверной петли крючок…

Стучать не пришлось: двери в сени стояли открытыми на распашку. Распахнутыми были и ставни на окнах. В доме гулял ветер: в одной из оконных рам не было стекол. Зрелище было удручающим. Я стояла у дома, долго не решаясь в него войти и все озиралась по сторонам. На большом подворье бабы Ганны, кроме дома, уже не было абсолютно ничего: ни ограды, ни надворных построек, ни прясла из жердей, что прежде огибало большой огород. Да и огорода, что так холила и лелеяла много лет бабушка, тоже не было. Было лишь поле, сплошь заросшее высокой густой травой да молодой порослью редкого березняка и молоденьких сосенок. И дом ее походил теперь на корабль, выброшенный на мель. Брошенный наследниками и разграбленный не добрыми людьми, он обветшал и состарился…

Я со страхом вошла в него. Присела на единственную уцелевшую в доме лавку у окна, ту самую, что стояла у печки перед окном в огород. Плакала навзрыд, понимая, что уже никого не вернуть назад и ничего не изменить, и что жизнь навсегда ушла из этого некогда теплого дома… И сквозь слезы за полуразваленной печкой вдруг увидела брошенный и чудом уцелевший бабушкин ухват. Теперь он поселился в моей питерской квартире. Он живет на стене небольшого импровизированного музея, сооруженного добрыми руками моего мужа. Рядом с ухватом поселился на полке и дверной крючок, что некогда закрывал двери в сени: прощаясь с домом, я попросила двоюродного брата снять крючок за ненадобностью. 

 Крюк из дома бабы Ганны

Живут в моем питерском доме и подаренные бабушкой сковорода и рушник – тот самый, что когда-то дала мне она на долгую и дальнюю дорогу. 

К слову сказать, сковорода пригодилась мне очень скоро. Как только я стала студенткой и поселилась в общежитии, так сразу и стала печь на ней блины и угощать ими своих вечно голодных сокурсников. Бабушкина сковорода служит мне верой и правдой и поныне. Только теперь я, став и сама бабушкой, пеку блинчики на радость своим большим и малым внукам. Пеку, как когда пекла мне их баба на ней моя баба Ганна. 

Елена Новикова